1. Какова была роль ислама для чеченцев в годы советской власти? Как ислам помог пережить трагедию депортации?
З.А. - Безусловно, ислам играл для чеченцев исключительно важную роль на протяжении всего советского периода, но особенно — после депортации 1944 года.
При этом необходимо различать официальные религиозные структуры и реальную веру народа. Официальная религиозная деятельность в Советском Союзе находилась под строгим контролем государства и органов безопасности. Власть стремилась контролировать духовенство, формировать лояльные религиозные кадры и не допускать превращения религии в самостоятельную общественную силу. Однако вера чеченского народа не ограничивалась официальными учреждениями. Она сохранялась внутри семей, родов, сельских общин, в традициях, обрядах и духовной памяти народа. Ислам существовал не только как религия в узком смысле, но и как нравственная опора, как система представлений о справедливости, достоинстве, терпении, ответственности перед Всевышним и взаимной помощи.
Во время депортации чеченцев лишили родины, домов, имущества, привычного уклада жизни. Тысячи людей погибли от голода, холода и болезней. В этих условиях вера во Всевышнего помогала людям не потерять надежду, сохранить человеческое достоинство и осознание того, что переживаемая несправедливость не является окончательным приговором. Люди верили, что испытание имеет предел, что Всевышний видит их страдания и что однажды народ вернётся на свою землю. Эта вера помогала выдерживать унижения, поддерживать слабых, делиться последним куском хлеба, хоронить умерших по мере возможности и сохранять чувство принадлежности к единому народу. Именно поэтому ислам в советские годы был не только вопросом богослужения. Он стал одной из важнейших форм духовного сопротивления насильственной ассимиляции и попыткам уничтожить историческую память чеченцев.
Я убеждён, что без веры во Всевышнего, без внутренней нравственной дисциплины и взаимной поддержки нашему народу было бы значительно труднее пережить депортацию, вернуться на родину и сохранить себя как народ.
2. Какую роль играл ислам в становлении Чеченской Республики Ичкерия?
З.А. - К сожалению, здесь также все неоднозначно. С одной стороны, вера во Всевышнего имела огромное значение для нашего сопротивления. Она укрепляла дух бойцов, помогала преодолевать страх, сплачивала людей перед лицом значительно превосходившего нас противника. Чеченцы защищали свою землю, свои семьи, свободу и достоинство. Для многих бойцов вера была внутренним источником мужества, самоотверженности и готовности к самопожертвованию. Но с другой стороны, Россия пыталась использовать религиозный фактор против самой идеи чеченской независимости. Советская власть десятилетиями контролировала официальные религиозные структуры, отбирала и готовила лояльные кадры, внедряла в религиозную среду своих людей. После распада Советского Союза эти связи и методы никуда не исчезли. Они были приспособлены к новым политическим условиям. Главная задача состояла в том, чтобы навязать чеченскому обществу контролируемые Москвой религиозные авторитеты и через них создать внутри страны сеть политического влияния. Национально-освободительная борьба чеченского народа изначально была борьбой за государственную независимость, свободу и право самостоятельно определять своё будущее. Однако постепенно предпринимались попытки подменить эту национально-государственную идею исключительно религиозной риторикой.
Классическим примером я считаю деятельность Ахмата Кадырова. По рекомендации КГБ он был отправлен в 70 годы на религиозное обучение в Узбекистане и стал их агентом. В период первой войны он участвовал в превращении национально-освободительного сопротивления в религиозно оформленный джихад. А когда эта задача была выполнена и религиозный фактор начал противопоставляться государственной идее Ичкерии, он перешёл на сторону России. В 2000 году российское руководство официально назначило его главой пророссийской оккупационной администрации. Это только один, но показательный пример, а таких примеров множество.
Таким образом, здесь все не однозначно. Искренняя вера народа укрепляла сопротивление и помогала бороться за свободу. А российские спецслужбы использовала религиозный фактор для раскола общества, подмены национальной идеи и последующего восстановления контроля Москвы над Чечнёй. Поэтому необходимо чётко различать веру во Всевышнего, принадлежавшую народу, и политическое использование религии теми силами, которые боролись против независимости Чеченской Республики Ичкерия.
3. Насколько серьёзным тогда был конфликт между суфийскими тарикатами Накшбандия и Кадирия?
З.А. - Я бы прежде всего сказал, что сам вопрос поставлен не совсем правильно. Между суфийскими тарикатами Накшбандия и Кадирия в чеченском обществе не существовало такого глубокого религиозного конфликта, который иногда пытаются представить сегодня.
Безусловно, между отдельными представителями, вирдами или религиозными авторитетами могли возникать разногласия. Это естественно для любого общества. Но эти различия не означали непримиримой вражды между двумя тарикатами. И Накшбандия, и Кадирия являлись частью духовной и исторической жизни чеченского народа. Представители обоих направлений жили рядом, состояли в родственных отношениях и вместе пережили депортацию, советские репрессии и войны. Поэтому правильнее спрашивать не о конфликте между Накшбандией и Кадирией, а о том, каким образом российские спецслужбы пытались использовать представителей различных религиозных течений для подрыва единства чеченского народа в период борьбы за независимость.
Создание внутренних противоречий, их искусственное обострение и последующее управление ими — это давно известный метод советских органов государственной безопасности. КГБ специализировался на проникновении в общественные, национальные и религиозные структуры, на формировании подконтрольных групп и на столкновении одних сил с другими. Этот метод в полном объёме был унаследован российской ФСБ. Смысл так называемого управляемого конфликта состоит в том, чтобы сначала создать или преувеличить противоречие, затем разделить общество на враждующие лагеря, внедрить своих агентов влияния в каждую из сторон и после этого управлять конфликтом изнутри. В результате люди начинают бороться друг с другом и перестают видеть настоящего противника и главную политическую цель.
Именно это происходило в Чечне. Национально-освободительная борьба должна была объединять чеченцев независимо от принадлежности к тому или иному вирду или тарикату. Однако предпринимались попытки заменить общенациональное единство религиозными спорами, представить политическую борьбу как столкновение различных исламских направлений и тем самым ослабить государство. Поэтому я не считаю, что существовал самостоятельный серьёзный конфликт между Накшбандией и Кадирией. Существовала попытка создать видимость такого конфликта и использовать отдельные разногласия в интересах России. Главная проблема заключалась не в суфийских тарикатах, а во вмешательстве российских спецслужб и в политической технологии управляемого раскола чеченского общества.
4. Считается, что Вы были одним из противников так называемого ваххабизма в Ичкерии. В чём, на Ваш взгляд, была главная опасность со стороны салафитов?
А.З. - Мне кажется, что и в этом вопросе изначально задана неверная плоскость обсуждения. Нас снова пытаются заставить рассуждать в категориях, которые были созданы и навязаны российскими спецслужбами. Пока мы спорим, кто является «правильным» мусульманином — суфий, салафит или представитель какого-либо другого направления, — мы фактически принимаем навязанную нам схему и уходим от главного вопроса: кто, зачем и каким образом использовал религиозные различия для раскола чеченского общества?
Для того чтобы разрушить единство народа, необходимо было найти такую религиозную форму, которая вступила бы в резкое противоречие с традиционным мировосприятием чеченцев, с их исторически сложившимися религиозными практиками, обычаями и общественными отношениями. Как именно эта форма называлась — «ваххабизмом», «салафизмом» или каким-либо другим термином — для организаторов такого конфликта имело второстепенное значение. Важно было создать линию внутреннего противостояния. Я не считаю правильным объявлять опасной или враждебной целую религиозную традицию. В Саудовской Аравии соответствующее религиозное течение сформировалось в собственном культурно-историческом контексте и является частью истории и общественного устройства этой страны. Я не имею ничего против права других народов исповедовать ислам в той форме, которая соответствует их историческому опыту. Проблема возникает тогда, когда отдельная религиозная модель экспортируется в другое общество в радикализированной и политизированной форме. Особенно когда её целью становится не духовное просвещение, а разрушение сложившегося общественного порядка, отрицание национальных традиций, противопоставление одних мусульман другим и формирование группы, которая считает всех несогласных врагами или недостаточно «правильными» верующими. В Чечне подобные идеи использовались для того, чтобы противопоставить молодёжь старшему поколению, новые религиозные группы — традиционным, религию — национальной государственности. Так создавалась среда внутреннего конфликта, которой затем можно было управлять извне. Это классический принцип: «разделяй и властвуй». Поэтому я был противником не религии и не людей, искренне ищущих свой путь к Всевышнему. Я был против радикализации и политического использования религии. Я выступал против превращения ислама в инструмент спецслужб, политиков и внешних сил, которые преследовали собственные экономические, политические и геополитические цели. Главная опасность состояла не в самом названии религиозного течения, а в том, что через него пытались разрушить единство чеченского народа, подменить борьбу за государственную независимость внутренней религиозной войной и заставить чеченцев бороться друг с другом вместо того, чтобы защищать свою свободу.
5. Вам принадлежит фраза: «Мы – мусульмане, но мы прежде всего чеченцы». Что Вы имели в виду? И насколько, по-Вашему, эти слова актуальны сегодня?
А.З. - Эту фразу нельзя понимать, как противопоставление чеченской национальной идентичности исламу. Напротив, ислам является неотъемлемой частью чеченской культуры и духовного мира нашего народа. Он на протяжении столетий входил в нашу систему ценностей, нравственные представления, семейные отношения и общественную жизнь.
Когда я говорил: «Мы — мусульмане, но мы прежде всего чеченцы», я имел в виду, что религиозная принадлежность не должна использоваться для уничтожения нашей национальной идентичности и превращения чеченцев в безликую часть какого-либо наднационального политического проекта. Мы исповедуем ислам как чеченцы — со своей историей, культурой, языком, памятью и ответственностью перед собственным народом. Само противопоставление национального и религиозного, на мой взгляд, является искусственным. Его активно раздувают пророссийские агенты влияния, потому что такое разделение выгодно Москве. Одних пытаются убедить, что национальная идея противоречит исламу. Других — что ислам представляет угрозу чеченской идентичности. В результате общество разделяют на якобы враждующие лагеря.
Для обычного чеченца такой конфликт неестественен. Его мировоззрение формировалось комплексно. В нём религия, адаты, язык, историческая память, уважение к старшим, ответственность перед семьёй и обществом не существуют отдельно друг от друга. Когда из этой целостной системы выдёргивают один элемент и начинают противопоставлять его остальным, я вижу в этом не богословский спор, а управляемую политическую игру.
Для чеченца ислам и адаты — это две опоры его мира. Я бы сравнил их с двумя ногами. Если человек пытается стоять только на одной, он неизбежно теряет устойчивость. Применительно к чеченскому обществу это означает неполноту и нарушение внутренней гармонии. Когда же человек опирается и на исламскую веру, и на лучшие нормы чеченской традиции, эти элементы не уничтожают, а дополняют друг друга. При этом, разумеется, ни один адат не может оправдывать несправедливость или противоречить основным нравственным принципам ислама. Но и религия не должна использоваться для отрицания народа, его культуры и его права на собственную государственность. Сегодня эти слова остаются особенно актуальными. Нам снова пытаются навязать выбор: либо чеченская национальная идея, либо ислам. Я отвергаю такую постановку вопроса. Чеченец может быть верующим мусульманином, сохранять свои национальные традиции и одновременно защищать право своего народа на свободу и независимое государство. В этом нет противоречия. В этом и состоит целостность чеченского мировоззрения.
6. Какова роль вирдов и суфийских орденов в сегодняшней Чечне, начиная с Кадирия? Насколько успешно, по-Вашему, Кадырову удаётся продвигать культ Кунта-Хаджи?
А.З. - Безусловно, роль вирдов и суфийских общин в чеченском обществе по-прежнему остаётся значительной. Они продолжают влиять на религиозную жизнь, семейные связи, общественные отношения и нравственные ориентиры многих людей. Но время идёт вперёд, и было бы ошибкой считать, что их влияние сегодня остаётся таким же, каким оно было несколько десятилетий назад. Постепенно, иногда почти незаметно, прежняя сила этих структур ослабевает. Это связано с урбанизацией, эмиграцией, войнами, разрушением традиционной среды, сменой поколений, развитием новых средств коммуникации и общим изменением образа жизни чеченцев. Поэтому я бы не стал рассматривать современную Чечню как общество, в котором вирды полностью определяют мировоззрение людей. Их значение остаётся высоким, но само чеченское общество становится сложнее, разнообразнее и менее замкнутым.
Отдельный вопрос — наследие Кунта-Хаджи. Здесь необходимо проявлять особую осторожность. Очень многое из того, что сегодня рассказывается о нём, дошло до нас не непосредственно, а через длительную историю пересказов, идеологических интерпретаций и российского колониального цензурирования. На мой взгляд, в образ Кунта-Хаджи могли сознательно вноситься положения и высказывания, которые были выгодны сначала имперской администрации в Петербурге, а позднее советскому и российскому центру в Москве. Целью такого вмешательства могло быть формирование изолированной версии ислама, которая делала бы чеченскую мусульманскую общину маргинальной в глазах остального мусульманского мира и ценностно отрывала бы чеченцев от более широкого исламского пространства. Некоторые положения, которые сегодня приписываются Кунта-Хаджи, у обычного образованного мусульманина могут вызывать серьёзные богословские вопросы. Поэтому мы не должны автоматически принимать все поздние рассказы и интерпретации как подлинную часть его учения. Здесь требуется большая и честная исследовательская работа: изучение архивов, ранних свидетельств, устной традиции, религиозных текстов и исторического контекста. Необходимо отделить действительное наследие Кунта-Хаджи как великого духовного учителя от того, что могло быть позднее добавлено, искажено или приспособлено к интересам колониальной политики.
Что касается Кадырова, то он, безусловно, не возвеличивает, а дискредитирует имя Кунта-Хаджи. Он публично называет его именем улицы, проспекты, мечети и образовательные учреждения, пытаясь представить себя хранителем его духовного наследия. Но при этом его собственный образ жизни, методы управления и вся созданная им политическая система прямо противоположны тому, чему учил Кунта-Хаджи. Невозможно одновременно говорить о смирении, справедливости, духовной чистоте и отказе от насилия — и строить власть на страхе, принуждении, культе личности и демонстративной роскоши. Использовать имя великого духовного учителя для украшения режима, живущего по противоположным принципам, — это верх лицемерия и цинизма. В результате имя Кунта-Хаджи превращается в инструмент государственной пропаганды и личной легитимации Кадырова. Это не сохранение духовного наследия, а его политическая эксплуатация и сознательное искажение. Поэтому главная задача будущего состоит не в том, чтобы отвергать Кунта-Хаджи, а в том, чтобы вернуть чеченскому народу его настоящее наследие — очищенное как от колониальных искажений прошлого, так и от современного политического использования.
7. Каким Вы видите Чеченское государство в будущем? Религиозным или светским? Какой должна быть роль религии?
А.З. - Вы задали, пожалуй, один из самых обсуждаемых и болезненных вопросов в современном чеченском обществе. Именно вокруг него возникает огромное количество споров: каким должно быть будущее чеченское государство — светским или религиозным, какое место должен занимать ислам и на каких принципах должно строиться законодательство. Но и здесь я вижу попытки искусственно подбрасывать дрова в этот костёр. Российские агенты влияния и подконтрольные Москве лидеры общественного мнения стараются превратить этот вопрос в ещё одну линию раскола: противопоставить верующих светским людям, религию — национальной государственности, одни группы чеченцев — другим. Пока общество спорит внутри себя, вопрос освобождения от российской оккупации отодвигается на второй план.
Моя позиция заключается в следующем: ни я, ни мои соратники, ни какой-либо общественный деятель, религиозный авторитет или отдельная политическая группа не имеют права заранее решать за весь чеченский народ, каким должно быть его государство. Нельзя подменять волю народа мнением одного человека, даже если этот человек занимает высокий пост или пользуется общественным авторитетом. Нельзя также навязывать чеченцам готовую государственную модель — ни из Москвы, ни из какой-либо другой столицы. После освобождения от оккупации чеченский народ сам должен определить, по каким законам он хочет жить. Это решение должно быть принято свободно — через выборы, референдум, конституционный процесс или иную законную форму народного волеизъявления. Именно в этом заключается настоящая демократия: не в том, чтобы кто-то говорил от имени народа, а в том, чтобы сам народ имел возможность свободно высказать свою волю и чтобы эта воля была воплощена в государственных институтах.
У чеченцев существовали традиции коллективного принятия решений задолго до прихода Российской империи на Кавказ. В XVII и XVIII веках важнейшие общественные вопросы решались через собрания, советы старейшин и согласование между различными обществами. Это, конечно, не была демократия в её современном конституционном понимании, но это была укоренённая традиция общественного участия и неприятия ничем не ограниченной власти одного человека. Поэтому мой личный ответ не состоит в том, чтобы сегодня объявить будущее государство светским или религиозным. Мой ответ заключается в другом: оно должно быть свободным, правовым и основанным на воле чеченского народа. А окончательную форму своего государства чеченцы определят сами после освобождения страны.