Хотелось бы, наконец, поставить точку в вопросе, который десятилетиями обсуждают либо поверхностно, либо откровенно лживо: почему Чечня так стремилась выйти из объятий России?
Неужели в республике не было грамотных людей, способных понимать, что на территории огромной страны площадью семнадцать миллионов квадратных километров возможностей для развития неизмеримо больше, чем на собственной территории в семнадцать тысяч квадратных километров?
Разумеется, понимали.
Понимали и то, какую страшную цену может заплатить небольшой народ за попытку добиться самостоятельности.
Сегодня, оглядываясь назад, необходимо сказать честно: понести нечеловеческие жертвы, потерять огромную часть населения убитыми, искалеченными, пропавшими без вести, увидеть, как ещё сотни тысяч навсегда покидают родину, — это пиррова победа, если вообще подобное можно назвать победой.
Некоторые объясняют стремление чеченского народа к независимости Кавказской войной XIX века. Другие — и таких немало — связывают его с депортацией 1944 года в Казахстан и Среднюю Азию, во время которой погибла значительная часть народа.
И, конечно, у чеченцев были основания не доверять государству, которое неоднократно подвергало их уничтожению, изгнанию и унижению. Были основания опасаться повторения трагедий и искать способы обезопасить себя в будущем.
Но давайте будем честны перед своим народом и перед нашим общим завтрашним днём.
Чеченцы — далеко не те люди, которыми их десятилетиями старались представить. Чеченский народ — не безликая масса, не знающая, кто её предки и откуда она пришла.
Это древний народ с многовековой историей, собственной культурой, общественными традициями, системой права и представлениями о государственности. Народ, который сохранил себя несмотря на войны, депортации, разрушение исторической памяти и постоянные попытки заставить его отказаться от самого себя.
Прошло лишь около двадцати лет после возвращения чеченцев из сталинской ссылки — и их столица Грозный вновь стала крупнейшим культурным, научным и экономическим центром Северного Кавказа. В городе работали научно-исследовательские институты, высшие учебные заведения, техникумы, библиотеки, театры, филармония, государственные ансамбли. Учились сотни тысяч молодых людей. Работали тысячи преподавателей, инженеров, врачей и учёных, имена которых были известны далеко за пределами республики.
Действовали крупные конкурентоспособные заводы и фабрики. Республика производила мясную и молочную продукцию, поставлявшуюся в другие регионы СССР. Работали консервные заводы союзного значения, винные и коньячные комбинаты, предприятия нефтедобычи, нефтепереработки, газовой промышленности, машиностроения, приборостроения и энергетики.
Врачи, учителя, артисты, писатели, учёные и спортсмены Чечено-Ингушетии были красой и гордостью Советского Союза.
И вдруг практически в одночасье все эти люди — образованные, светские, современные — были превращены телевизионной пропагандой в террористов, русофобов, исламистов, радикалов и ещё Бог знает кого.
Уму непостижимо!
Русские люди, десятилетиями жившие в Грозном и других городах республики, уехав в Россию и слушая рассказы телевидения о Чечне, начинали сомневаться: в той ли республике они жили? Тот ли это Грозный, который они знали?
Они знали другой город. Город высокой культуры. Город учёных и инженеров. Город театра, литературы, музыки и промышленности. Город с интеллигенцией, которая по своему образованию и профессионализму не уступала московским и ленинградским коллегам.
И именно благодаря этой советской интеллигенции народ сумел в начале 1990-х годов совершенно цивилизованно, без войны и без пролития крови, преобразовать бывшую советскую автономию в Чечено-Ингушскую Республику.
Были ли отдельные межнациональные конфликты?
Наверняка были, как они были в любом многонациональном обществе. Но народ их не поддерживал. Возникшие споры разбирались на месте, без деления на своих и чужих. Если виноват был чеченец, его не оправдывали только потому, что он чеченец. Если был виноват русский, это не превращали в обвинение против всего русского народа.
При этом отдельные силы из кожи вон лезли, стремясь раздуть пожар межнациональной вражды.
Не получилось. Чеченцы не поддались ни влиянию старых обид, ни провокациям, ни национализму. Общество продолжало оставаться многонациональным, светским и в целом мирным.
Так что же на самом деле лежало в основе стремления народа к самостоятельности?
Одной из главных причин было глубокое осознание экономической несправедливости.
Накануне первой чеченской войны Грозный был не просто столицей небольшой республики. Это был один из важнейших нефтепромышленных центров бывшего Советского Союза. Здесь были сосредоточены нефтедобыча, крупнейшие нефтеперерабатывающие предприятия, нефтехимия, газовая промышленность, нефтяное машиностроение, приборостроение, научно-исследовательские институты и система подготовки высококвалифицированных кадров.
Экономический и производственный потенциал республики в пересчёте на современные цены мог оцениваться в десятки миллиардов долларов.
Чечено-Ингушская АССР являлась не бедной окраиной, которую якобы полностью содержал союзный центр, а крупной индустриальной территорией, игравшей важную роль во всей нефтяной и нефтеперерабатывающей системе Советского Союза.
В Грозном добывали нефть, перерабатывали собственное и привозное сырьё, производили автомобильный бензин, дизельное топливо, авиационный керосин, специальные масла, кокс, битум, парафин и десятки видов нефтехимической продукции.
Работали предприятия нефтяного машиностроения, электротехнической промышленности, приборостроения, лёгкой, пищевой и строительной отраслей. Основная часть промышленной продукции республики создавалась в её столице.
Но Чечено-Ингушская АССР практически не распоряжалась стоимостью произведённого на своей территории продукта.
Крупнейшие предприятия подчинялись союзным и российским министерствам. Экспорт осуществлялся государственными внешнеторговыми организациями СССР. Валютная выручка поступала в централизованную союзную систему.
Республика не могла самостоятельно устанавливать цены на нефть и нефтепродукты, определять направления экспорта, заключать внешнеторговые соглашения или оставлять у себя заработанную валюту. Она создавала огромную промышленную стоимость, но не распоряжалась ею.
Колоссальные средства, заработанные нефтяным, газовым и промышленным комплексом республики, уходили в общесоюзную финансовую систему. Обратно возвращалась лишь небольшая доля — в форме утверждённого сверху бюджета, планового финансирования и отдельных капитальных вложений.
В обществе существовало убеждение, что республика получает обратно лишь ничтожную часть созданной ею стоимости. Называлась даже цифра около двух процентов. Однако для строгого документального подтверждения именно этой доли необходимы архивные балансы Госплана, Министерства финансов СССР и союзных отраслевых министерств.
Но даже без спора о конкретном проценте сама система не вызывает сомнений: народ, на территории которого добывались и перерабатывались миллионы тонн нефти, не имел возможности самостоятельно распоряжаться доходами от этого богатства.
Фактически республика была производителем, но не хозяином.
Ей оставляли дым заводских труб, загрязнённую землю, изношенную инфраструктуру и зависимость от решений, принимавшихся за тысячи километров от Грозного.
При этом сам народ должен был ещё и выслушивать, что его кормят, содержат и спасают от нищеты.
И этому экономическому бесправию не было видно ни конца, ни края.
Обещания равноправия народов, звучавшие начиная с Ленина и заканчивая Горбачёвым, всё сильнее расходились с реальностью. Формально Чечено-Ингушетия называлась автономной республикой. Но в вопросах собственности, природных ресурсов, внешней торговли, валютной выручки и распределения прибыли эта автономия почти ничего не означала.
Народ видел, как его земля производит огромные богатства, но решения о судьбе этих богатств принимает кто-то другой.
Он видел, как республика обладает развитой промышленностью, наукой, образованием и профессиональными кадрами, но остаётся бесправной в определении собственного экономического будущего.
Он видел, как слово «автономия» произносится торжественно, но за ним не стоит ни реального экономического суверенитета, ни права распоряжаться собственными ресурсами.
И народ не мог этого не видеть.
А увидев — не мог бесконечно терпеть.
Именно поэтому стремление Чечни к самостоятельности нельзя объяснять лишь древней враждой, религиозным радикализмом или чьими-то личными амбициями.
В его основе лежало сочетание исторической памяти, страха перед повторением государственных преступлений и глубокого понимания экономического бесправия.
Чеченский народ хотел не изоляции от огромного мира и не жизни за высоким забором на своих семнадцати тысячах квадратных километров.
Он хотел одного: быть хозяином своей земли, своего труда, своих природных ресурсов и своего будущего.
И если бы это право было своевременно признано и обеспечено не красивыми словами, а реальным договором, справедливым распределением доходов, экономической самостоятельностью и надёжными гарантиями безопасности, возможно, не было бы ни войны, ни разрушенного Грозного, ни десятков тысяч погибших, ни национальной катастрофы, последствия которой ощущаются до сих пор.
С-М.Хачукаев
Гамбург, 28.07.26